Предисловие

«Что делать?» – думал я. И вот

Решил создать дурацкий флот:

Галеры, шхуны, галиоты,

Баркасы, шлюпки, яхты, боты.

А так как нет таких флотилий,

Всех дураков чтоб захватили,

Собрал я также экипажи,

Фургоны, дроги, сани даже.

Не тщись быть мудрым, знай одно:

Признавший сам себя глупцом

Считаться вправе мудрецом,

А кто твердит, что он мудрец,

Тот именно и есть глупец.

Дурацкий свой вербуя флот:

Кто нужен мне, сам не придет –

За картами и за вином

Проводит ночь и дрыхнет днем.

Обдумал я слова, манеры,

Поступки, подобрал примеры

И от усердия такого

Лишился сна, даю вам слово.

Мужчинам, женщинам пристало

Глядеть в дурацкое зерцало:

Оно в натуре, без личин

Представит женщин и мужчин.

Не меньше, чем глупцов, заметьте,

И дур встречается на свете.

Пусть прикрываются вуалью,

Я колпаки на них напялю

И потаскух не пощажу –

В костюм дурацкий наряжу!

Им любы шутовские моды –

Соблазн, беда мужской породы:

Игриво‑остронос ботинок,

Едва прикрыт молочный рынок.

Итак, внимательней читай

Ты эту книгу и считай,

Что, коль не назван в ней пока,

Избавлен ты от колпака

Кто мнит, что он не мой герой,

Примкни покуда к умным в строй

И потерпи, будь малый скромный, –

Колпак получишь преогромный!

О бесполезных книгах

Вот вам дурак библиофил:

Он много ценных книг скопил,

Хотя читать их не любил.

На корабле, как посужу,

Недаром первым я сижу.

Скажите: «Ганс‑дурак», и вмиг

Вам скажут: «А! Любитель книг!» –

Хоть в них не смыслю ни аза,

Пускаю людям пыль в глаза.

Коль спросят: «Тема вам знакома?» –

Скажу: «Пороюсь в книгах дома».

Я взыскан тем уже судьбой,

Что вижу книги пред собой.

Царь Птолемей  собрал подряд

Все книги мира, говорят.

Весьма гордился Птолемей

Сокровищницею своей,

Но в грамоту не слишком вник –

И мало почерпнул из книг.

Я книги много лет коплю,

Читать, однако, не люблю:

Мозги наукой засорять –

Здоровье попусту терять.

Усердье к лишним знаньям – вздор,

Кто жаждет их – тот фантазер!

Хоть неуч я, а все ж могу

В академическом кругу

Блеснуть словечком «item». Да,

Латынь, конечно, мне чужда,

Родной язык доступней, но

Я знаю: «vinum» есть «вино»,

«Cuculus» – олух,

«sus» – свинья,

«Dominus Doctor» – это я.

Но уши прячу, чтоб не счел

Меня ослом наш мукомол.

О стяжательстве

Дурак пред вами – скопидом.

Стяжать, стяжать любым путем

Цель его жизни, счастье в том.

Коль ты нечисто стал богат,

Ступай поджариваться в ад!

Наследник разведет руками,

И ни к чему надгробный камень

И щедрый дар на храм тому,

Кто в адскую низринут тьму.

Велел господь: «Последний грош

Отдай, покуда ты живешь!»

Мудрец – не жадный раб мамоны,

Его мечта – не миллионы:

Он больше горд самопознаньем,

Чем богатейшим состояньем.

Был алчным златолюбцем Красс –

И золотом опился раз.

Но, деньги в бездну моря бросив,

Кратет был истинный философ.

О новых модах

Кто вечно только модой занят –

Лишь дураков к себе приманит

И притчей во языцех станет.

На всех помада и румяна

(Раб Моды – та же обезьяна!),

И шея вся обнажена,

В цепях и в обручах она.

О, пленник Моды, до чего ж

Он на невольника похож!

Корзиной – волосы, кудряшки –

Как на овечке иль барашке.

Кто сушит голову в окне

На солнышке, кто при огне.

А вши – они не пропадут, –

Напротив, обретут приют

В несчетных складках сокровенных

Одежд моднейших, современных!

В кафтанах легких и в тяжелых,

Широкофалдных, долгополых,

В штанах, фуфайках и жилетах,

В пантуфлях, сапогах, штиблетах

Еврейский вкус царит опять!

Что сокровенным быть должно,

То Модою обнажено.

Но есть всему пределы, сроки –

Страданьем платят за пороки.

Раб Моды иль ее раба,

И вас не пощадит судьба!

Дурачки старички

Так нынче повелось в народе,

Что старость с мудростью в разводе.

О воспитании детей

Все те, кто озорства ребят

Не замечают, словно спят, –

Бед натерпевшись, возопят.

Ах, дать бы юношам сегодня

Учителей поблагородней,

Как Феникс   – тот, кого Пелей

Из сонмища учителей

Избрал для сына, Ахиллеса,

Дабы не вырастить балбеса!

Обрыскал Грецию Филипп   –

И к Аристотелю прилип,

Чьим был учителем Платон,

Кто сам Сократом был учен.

Да, Аристотель, знанья солнце,

Учил героя Македонца!

Но современные отцы,

Отцы – скупцы, глупцы, слепцы, –

Таких учителей находят,

Что время только зря изводят.

Готовя из учеников

Невежд, повес и дураков.

И то добро, коль неуч тот

Не полный – только полу… скот!

Тут, право, нечему дивиться:

От дурака дурак родится!

Но вы расплатитесь за это,

Когда ваш сын, как муж совета,

На столь почетном сидя месте

Блюстителя морали, чести,

Не раз почувствует в смущенье

Свое дурное обученье.

Так с недорослями иными

Бывает, пустопродувными,

Которых с детства, на беду,

Не учат знаньям и труду,

Отдав учителям дешевым –

Невежественным, бестолковым.

А нравственность, влеченья, знанья

Зависят лишь от воспитанья.

Происхождению – почтенье,

Но сам ты – что? Происхождение

Тобой не приобретено.

Богатство – тоже благо, но

Что есть оно? Судьбы каприз:

Прыжки мяча то вверх, то вниз!

И в славе – сладость, но она

Так ненадежна, неверна.

Прельщает тела красота,

Минула ночь – прощай, мечта!

Здоровье – клад, но с древних пор

Хворь начеку, как ловкий вор.

И сила – драгоценный ларь,

Но где она, когда ты стар?!

Все преходяще, быстротечно,

И лишь наука долговечна.

Спросил Сократа Горгий   встарь:

Был счастлив ли персидский царь,

Что в мире слыл владык владыкой,

Бессильем власти превеликой?

Сократ сказал: «А был ли он

В вопросах этики силен?»

Да, ни в богатстве, ни во власти

Нет без морали людям счастья.

О тех, кто сеет раздоры

Под жернов лег дурак, который

Всех вовлекать привык в раздоры:

Хлебнет он муки и позора!

О дурных манерах

Тех, у кого манеры скверны,

И тех, кто чересчур манерны,

Зачислю я в свой флот галерный.

Натура мудрая – стыдлива,

Миролюбива, не криклива,

Добра не занимать ей стать,

И с нею – божья благодать.

Благовоспитанность ценней,

Чем все богатства жизни сей.

Об истинно высоком нраве

Судить мы по манерам вправе.

Кто повседневно сам не очень

Воспитанностью озабочен,

К манерам скромным не привык

Тот, значит, глуп и туп, как бык.

Что может быть достойней, краше,

Чем скромность, благонравье наше?

Где сын понятлив, уговорчив,

Воспитан, неподатлив порче,

Там горд и счастлив там отец:

Был милостив к нему творец.

Об истинной дружбе

Коль ты невинного избил,

Несправедливо оскорбил, –

Презренье ты себе купил!

Об опрометчивых дураках

Ездок неопытный, к тому же

Не подтянувший трок потуже,

Очутится, всем на смех в луже.

Успешен замысел, когда

Он своевремен, господа!

А торопыг с древнейших пор

Ждут неудачи и позор.

О волокитстве

Пленен Венерой, у плутовки

Ты, как дергунчик, на веревке.

Терпи, дурак, ее издевки!

Кто женский пол чрезмерно любит,

В себе живую душу губит:

Как богу богово воздать,

Коль слишком дамам угождать?

Хоть знатный будь, хоть низкий люд,

Беда и срам – цена за блуд.

Глупец отъявленный, кто мнит,

Что в блуде меру сохранит:

Распутникам, как говорят,

Все нипочем, сам черт не брат

Одно тебе, дурак, лекарство:

Колпак! Носи и благодарствуй!

Бражники гуляки

Бродягой, нищим тот умрет,

Кто вечно кутит, пьет и жрет

И лишь с гуляк пример берет.

Пьешь в меру – разговор иной.

Не снес вина и старец Ной,

Хотя в ту пору в мире целом

Был самым первым виноделом.

Вино и мудрых в грязь повалит

И колпаки на них напялит.

Когда израильский народ

Вливал, бывало, лишку в рот,

Он, как заведено меж: пьяниц,

Шумел, плясал безбожный танец

Вкруг изваяния тельца

Языческого образца.

Недаром бог во время оно

Пить запретил сынам Аарона.

Но в наши дни какой священник

Той заповеди не изменник?!

Прочесть мы можем у Сенеки

(Мыслитель, живший в первом веке):

«Боюсь, что трезвых мир осудит,

А уважать лишь пьяниц будет,

И чтобы знаменитым быть,

Вина придется больше пить».

Но я в виду имею тут

И тех, кто пива много пьют.

Пьет умный в меру, а болван –

Хоть бочку, хоть бродильный чан.

Однако долговечней тот,

Кто понемногу, с толком пьет.

Приятно лишь во рту вино, –

В утробе мучит нас оно,

Всю кровь пропитывает ядом,

Как василиск смертельным взглядом.

О слугах двух господ

К двум господам слугой наняться

За парой зайцев сразу гнаться:

Полезно в глупости сознаться!

Тот глуп, скажу без церемоний,

Кто служит богу и мамоне.

Слуга, служа двум господам,

Ни тут не справится, ни там.

Кто хочет жить с пяти ремесел,

И об одном бы думать бросил.

С одной собакой, хоть убейся,

Поймать двух зайцев не надейся;

Не то что двух – скорей всего,

Не схватишь ты ни одного.

Кто много должностей имеет –

Ни на одной не преуспеет.

И тех, кто служит там и тут,

И там и тут напрасно ждут.

Всем не услужишь никогда:

Ты станешь путать «нет» и «да»,

Из всех отбросов есть окрошку

И разбиваться весь в лепешку,

Льстить, и пред каждым унижаться,

И ни на что не обижаться.

Нагреет руки, говорят,

Кто лишнему местечку рад,

Кто хлещет всякое вино,

Тому не вкусно ни одно.

Хвала и честь слуге тому,

Кто верно служит одному…

О болтунах

Язык на привязи держать –

Душе от страха не дрожать.

Честь болтовнёю не стяжать.

Несносен тот глупец, который

Со всеми затевает споры,

Хоть люди и молчат кругом,

В душе смеясь над дураком

Иль скрыть негодованье силясь:

«Вновь диспутировать он вылез!»

Тем, кто не к месту рад болтать,

Им «Братство дураков» под стать.

Хоть и не спрошен был, а сам

Дурак спешит ответить вам,

Как бы самодовольно бряк:

«Любуйтесь, люди, я – дурак!»

Болтун и болтовнёю сыт,

Но горек будет поздний стыд!

Иной бы умным показался,

Когда б, на грех, не разболтался.

Забарабанил дятел в ствол –

К своим птенцам тебя привел.

Молчанье – щит от многих бед,

А болтовня всегда во вред.

Предатель он и клеветник,

Наш злой, издевчивый язык!

Дурак красно болтать желает,

Мудрец молчит и размышляет.

Дороже ценится молчанье,

Чем празднословья недержанье.

Молчанью – золота цена,

А речь бесценна, коль умна!

Других обличают – себя прощают

Кто вас послал сухою тропкой,

А сам пошел дорогой топкой,

Не мозгом наделен, а пробкой.

Дурак безмозглый, кто хулит

Путь, что судьба ему сулит.

Рука к столбу пригвождена –

Указывает путь она,

Но ей самой на том пути

Вовек ни шага не пройти.

Кому сучок попал в зрачок,

Пусть раньше вытащит сучок,

А другу говорит потом:

«Соринка, мол, в глазу твоем».

Куда как жалок тот учитель,

Чужих пороков обличитель,

Кто, зараженный ими сам,

В себе не видит их! О, срам!

Поистине, как говорится:

«Врачу сначала б исцелиться!»

Делами заработай право

Других учить себе во славу.

О бесполезном учении

Кто плохо учится, тот, значит,

Сам же себя и околпачит –

И горько под конец заплачет.

Я и студентам не потатчик,

Которым без моих подачек,

А как эмблема их ученья

Колпак присвоен для ношенья.

Не видя в книгах интереса,

Рад лоботрясничать повеса.

Науку истинную в грош

Не ценит часто молодежь,

А все, что дурно, бесполезно,

То ветрогонам и любезно.

Но этот же порок – о, срам! –

Присущ иным профессорам,

Чьи знанья куцые ничтожней

Их болтовни пустопорожней.

Ну, не глупцы ли, не болваны,

Кто всякой чуши постоянно

Своих студентов бедных учат,

Да и себя напрасно мучат?

Да, юноши обыкновенно

Поныне едут в Лейпциг, в Вену,

И в Майнц, и в Эрфурт, в Базель тоже   –

Гнилой трухой питаться. Более,

И в Гейдельберге до сих пор

Все тот же изучают вздор!

А дома ждет тебя позор:

В карманах пусто – хоть бы грош!

Добро, коль службу ты найдешь,

Как парень грамотный, в печатне,

Но кой кому в шинке приятней

Пьянчугам подавать вино,

А спился там – пошел на дно…

Таких встречали вы и сами:

Колпак на каждом с бубенцами!

Завтра, завтра – не сегодня

Кто, как ворона «кра, кра, кра»,

Твердит: «До завтра, до утра!» –

Тому колпак надеть пора.

Глупец, кто, внемля голос божий:

«Спеши, чтоб не взыскал я строже,

Исправься, грешный путь забудь!» –

Сам не спешит на правый путь:

Мол, нынче неохота, лень,

Живу, мол, не последний день, –

Исправлюсь завтра. Кра, кра, кра!

А доживет ли до утра?

Дурак себя же мучит тяжко,

И все отсрочка, все оттяжка!

А грех и глупость – тут как тут –

С весельем рядышком идут.

Клянется часто сын заблудший:

«Уж завтра то я стану лучше!»

Но это «завтра» никогда

Не наступает, вот беда!

Как снег растаявший, как дым,

Заветный день неуловим.

И только одряхлев, глупец

В то завтра вступит наконец,

Расслаблен, немощен уже,

С тоской раскаянья в душе.

Спеши сегодня лучше стать –

Не будешь завтра так страдать.

Звучало нынче божье слово,

А прозвучит ли завтра снова?

Кто исправляться завтра любит

И все грешит, тот душу губит.

Глупец останется глупцом

Ума набраться рад бы всяк,

Но, если глуп ты, как гусак,

Умней не станешь – так иль сяк!

Тот, кто, внимая мудрецам,

Ума не приумножит сам, –

Дурак: все знать он хочет, но

Все ему слишком мудрено.

Глупцов легко распознавать:

Что увидали – то и хвать!

Известно испокон веков:

Новинка – слабость дураков.

Но и новинка старой станет –

И вот уже другая манит.

Куда б глупец ни ездил, он

Все так же глуп, непросвещен.

Так гусь иной через забор

Перелетит в соседний двор –

Сюда нога, туда нога, –

Спроси, что видел: «Га га га!»

Поехать в Павию, иль в Рим,

Иль даже в Иерусалим,

Скажу, – заслуга небольшая.

А знания приумножая,

Чужие посещать края

Считаю делом добрым я.

Но если даже привезешь

И сотню крестиков  , ты все ж

Не будешь доблестью отмечен,

Ибо тебе хвалиться нечем,

Коль столько стран ты обошел,

А глуп остался, как осел.

Не изучил бы Моисей

Египетской науки всей

И Даниил   бы не был склонен

Усвоить мудрость вавилонян, –

О них не знал бы мир земной!

Придет на исповедь иной

Очиститься, – мол, совесть жжет,

А сам хитрит, лукавит, лжет,

И так уйдет с душою черной.

Гляди – унес на шее жернов!

Самовольство и самонадеянность

Коль мы, упорствуя, проказим

И дерзко в гнезда птичьи лазим,

То часто шлепаемся наземь.

Кого изранит куст колючий,

Кто мнит, что он всегда всех лучше,

Что стал во всем он знатоком

И не нуждается ни в ком.

Однако на прямом пути

Не будет знать, куда идти,

А в месте новом, незнакомом

Заблудится он рядом с домом.

В беде таким зазнайкам худо:

Нет помощи им ниоткуда!

Пожалуй, может впасть и в ересь

Глупец, в себе одном уверясь:

«Я, мол, в делах житейских дока, –

Всех благ добьюсь, взлечу высоко!»

Дурак, взобравшийся повыше

На дерево или на крышу,

Мечтал о славе, остолоп,

Но с высоты вдруг наземь шлеп!

Для корабля страшнее бурь

Самоуверенность и дурь.

Всем, кто к советам глух, –

Не преуспеют никогда!

Не верил Ною мир, и вот –

Потоп унес людей и скот!

За то, что жил беспутно очень,

Корей землею был проглочен.

Владея не умом – умишком,

Кто так самонадеян слишком,

Охотно распороть готов

Никем не шитый плащ Христов!

О соблазнах глупости

Дурак упал. Над ним смеясь,

Колпак надеть поторопясь,

Ты сам упал, разиня, в грязь

Что падают глупцы – не чудо,

Над этим все смеются всюду,

И «умники» язвят: «Дурак!» –

А на самих сидит колпак.

«Дурак» – излюбленное слово.

Когда дурак честит другого,

Но между ними ни на грош

Ни в чем различья не найдешь:

Споткнулся этот на дороге –

Другой ломает тут же ноги.

Хоть строгой Аталанты меч

Срубил голов немало с плеч

У Гиппомена на глазах,

Но он, чудак, презревши страх,

Судьбу испытывать решился –

И сам чуть жизни не лишился!

Слепцу корить слепца нелепо:

Ведь оба в равной мере слепы!

Бранил однажды рака рак

«Ты что назад ползешь, дурак!»

Но сам за другом полз он вспять,

Чтобы мораль ему читать.

Пониже бы летел Икар,

И Фаэтон, как на пожар

Не стал бы в отчей колеснице

Так лихо по небу носиться,

Забыв родительский запрет, –

Не умерли б во цвете лет!…

Тот к умным должен быть причислен,

Кто в корень зрит и здравомыслен.

Воистину, мудра лисица:

Войти в пещеру побоится

(Какой бы там ни ждал обед),

Когда следов оттуда  нет.

Мало ли что болтают

От лисьего хвоста греметь

Не будет колокола медь.

Ушам от сплетен не болеть!

Кто хочет с миром ладить, тот

Немало горечи испьет,

Выслушивая, как о нем

Под собственным его окном

Такое говорят, что гаже

Придумать невозможно даже.

Поэтому блаженны те,

Кто, равнодушны к суете,

Покоя мудрого взыскуя,

Отвергли маету мирскую –

И, в горы, в долы удалясь,

Мирских грехов отмыли грязь.

Но мир, однако, и таких

Не любит, не щадит он их,

О них злословя, им не веря,

Всех лишь своим аршином меря.

Кто жить по совести решит

И против чести не грешит,

Что ему сплетни дураков,

Что языки клеветников!

Когда бы в оны дни пророки

Боялись обличать пороки,

Дабы не знать хулы, клевет, –

О них давно забыл бы свет.

Нет, да и не было от века

Такого в мире человека,

Чтоб угодил во всем любому

Болвану злому и тупому

Родился б человек такой,

Каким он чудным был слугой:

Старался б до свету вставать

И вообще забыть кровать!

Заткнуть бы глотки болтунам –

Увы, не хватит кляпов нам!

Нельзя предусмотреть никак

Того, что сочинит дурак.

Так в мире повелось оно –

Избегнуть сплетен не дано:

Кто любит петь, кто кукарекать,

Баран дурак привык бебекать.

Шум в церкви

Пришедший в храм с собакой, с птицей,

Перед глупцами похвалиться,

Мешает остальным молиться.

У тех, кто ходит в церковь с псами,

Бубенчики обычно сами

На колпаках звенят, бренчат,

Чуть псы залают, заворчат

И сокол дерзкого повесы

Так крыльями во время мессы

Захлопает, что смолкнет пенье –

И хоть кончай богослуженье.

Тут остается с ловчей птицы

Снять клобучок, и – что стыдиться!

Теперь болтай и хохочи,

И подбашмачными стучи

Ты деревяшками, бесчинствуй

И совершай любое свинство!

С какой нибудь Кримгильдой здесь

Перемигнись, поклон отвесь, –

Красотка улыбнется – значит,

Не сомневайся: одурачит!

Не лучше ль было бы, однако,

Чтоб сторожила дом собака,

Покуда в церкви ты, и вор

Не мог бы в твой проникнуть двор?

Не лучше ль было бы, чтоб твой

Пугач, твой кречет боевой

Был дома, на привычном месте,

В чулане темном, на насесте?

Чтоб обувь не просила кашки,

На улице бы деревяшки

Привязывал ты к башмакам –

И грязь не липла бы к ногам.

Когда бы в церкви болтуны

Не нарушали тишины,

Не говорили б мы, что бог

Плодить глупцов поменьше б мог.

Но дураки такой народ:

Шумят и норовят вперед!

Всем нам пример – Христос: из храма

Гнал торгашей он взашей прямо,

И тех стегал веревкой далее,

Кто голубей держал в продаже.

Разгневайся он так сегодня,

Заглохли бы дома господни.

Он, от попов очистив храм,

Добрался б и к пономарям!

Священен дом церковный: тут

Господь свой основал приют.

О дураках, облеченных властью

У глупости шатер просторный –

Весь мир тут суетный и вздорный,

Мошны и силы раб покорный.

Глупцов кругом так много… но

Оно ведь и немудрено:

Кто сам себя средь мудрых числит,

Тот дураком себя не мыслит,

Хоть он то именно кругом

Слывет примерным дураком.

Но дураком назвать попробуй

Властносановную особу!

Казаться умными им нужно,

Чтобы глупцы хвалили дружно,

А не похвалят – каждый сам

Себе воскурит фимиам.

Но мудрый хвастуна узнает:

Ложь самохвальная воняет!

Кто чересчур самонадеян,

Тот глуп, посмешище людей он!

А тот, кто истинно умен,

Молвой всеобщей восхвален…

Блаженны страны, в коих славят

Князей за то, что мудро правят,

И где в совете нет мздоимства,

Где не в почете подхалимство

И нет распутства кутежей

Средь власть имеющих мужей.

Но горе странам, чей правитель

Глупец и правды не ревнитель:

С утра совет там кутит, пьет,

Не ведая других забот.

Иной бедняга, рыцарь чести,

На скромном, незавидном месте

Счастливей, чем король дурак,

Кому беспечность – злейший враг.

Как мудрецы скорбеть должны,

Когда глупцы вознесены!

Но там, где глупость не в фаворе,

Там власть и благо не в раздоре.

В чести и силе та держава,

Где правят здравый ум и право,

А где дурак стоит у власти,

Там людям горе и несчастье.

Угодник мерзок нам везде,

И тем презреннее в суде:

Он может истину продать –

За грош тебя оклеветать.

Бесспорно, лавры судей ждут,

Чей нелицеприятен суд,

Однако ж и поныне люди

Страдают от неправых судей,

Подобных тем, что молодой

Сусанне мстили клеветой.

Заржавели, лишились блеска

И папский меч, и королевский

И не секут, где надо сечь,

Чтоб беззакония пресечь.

Подвластно все на свете злату.

О Риме так сказал когда то

Югурта царь:   «О город блудный!

Тебя купить ничуть не трудно,

Лишь был бы кто купить готов!…»

А ныне мало ль городов,

Где и советы и суды –

Бессовестные слуги мзды?

Так рушат правые порядки

Власть, кумовство, корысть и взятки!

Бывало, мудр был государь,

Ученые, бывало, встарь

В совет старейшин избирались,

А преступления карались;

В довольстве люди жили, мирно.

Но глупость полог свой обширный

Простерла над землею всей,

Вербуя в рать свою князей,

Чтоб здравомудрость угнетать,

Любостяжанью волю дать

И чтоб неопытный совет

Гнездовьем был народных бед,

Которых множится число.

Вот глупости всесветной зло!…

И дольше б княжил князь иной,

Когда б не стал на путь дурной,

А защищал бы справедливость

И льстивость бы карал и лживость

Советников, которых надо

Еще задабривать наградой!

Кто взял подачку – прихлебатель,

Кто принял взятку – тот предатель.

Корабль ремесленников

Под скрип снастей, под всплески весел

С мастеровыми всех ремесел

Корабль от берега плывет

По вольному простору вод.

Мастеровые эти люди

Везут своих цехов орудья.

Но нет респекта в наши дни

К ремеслам. Портачи одни

И проходимцы шарлатаны

Все – хоть ни два ни полтора –

Преуспевают, как ни странно.

Сегодня лезут в мастера:

Ремесел много – и теперь им

Житье, невеждам подмастерьям,

И даже тем, кто и недели

Учиться делу не хотели'

Работают того лишь ради,

Чтобы соседу быть внакладе.

Чуть цену сбавил – хоть беги:

Все в городе тебе враги!

А не уступишь – большинство

Тебя поддержит для того,

Чтоб цены сохранить. А все ж

Цена дрянной работе – грош!

Но эти самые строптивцы

Сбивают цену, нерадивцы,

Плохой работой. Так у всех:

Тот назову иль этот цех, –

Свои изделья сбыть готовы

Все нынче по цене дешевой.

Но вещь плохая не нужна,

Как дешева ни будь она.

Теперь ведь каждый норовит

Придать вещам лишь внешний вид,

А для любого ремесла,

Воистину, нет хуже зла!

Я вам признаюсь кое в чем:

Немало с этим дурачьем

Я сам якшался, чтоб о них

Поведал мой правдивый стих.

Но многого я не сказал:

За два три дня все написал,

А то, что делается спешно,

Никак не может быть успешно.

Принес один мазила раз

Свою картину напоказ

К прославленному Апеллесу.

Придать себе желая веса,

Похвастал он: «С такой картиной

Я справился за день единый!»

Но Апеллес в ответ: «Да ну?

За целый день – всего одну?!

По этой судя, я считал,

Что за день ты штук шесть создал!»

Мазиле так сказал художник…

Теперь представьте, что сапожник

Стачал сапог пар двадцать в день:

Рассыпались бы, чуть надень!

Сколь было бы для всех плачевно,

Коль оружейник ежедневно

Ковал бы дюжину клинков,

Снабжая ими простаков?

От них не прок, а лишь помеха:

С плохим оружьем не до смеха!

А если плотник без смекалки

Бревно для потолочной балки

Начнет тесать – так от бревна

Щепа останется одна!

И каменщиков есть немало,

Кирпич кладущих как попало.

Есть у портных свои грешки:

Длиннее делают стежки –

Скорей заказ готов. Увы,

Недолговечны эти швы!

А те, кто при печатном деле, –

Весь заработок за неделю

Беспечно в день один пропьют!

И то сказать, не сладкий труд –

И утомительный, и грязный:

Иль с мелочью разнообразной

Возись, иль книгу набирай,

И корректируй, и сверяй,

И краску черную вари

В такой жарище, хоть умри!

Иному, впрочем, на работу

Не жаль ни времени, ни пота,

А сделал – все не так, как надо!

Но он из Обезьянограда,

И не было такого чуда,

Чтоб мастер дельный был оттуда!

На том же судне дураков

Немало есть учеников,

С которых шкуру то дерут,

А платят им гроши за труд.

Но эти пустят все равно

Свой заработок на вино.

О завтра думать – есть ли толк:

Все пропил – лезь, как в петлю, в долг.

…Так они едут – с цехом цех,

Но я собрал еще не всех!

О зависти и злобе

Царят на свете три особы,

Зовут их: Зависть, Ревность, Злоба.

Нет им погибели до гроба!

Глупцов рождают нам всегда

С избытком Зависть и Вражда.

Желая вас предостеречь,

О них веду сегодня речь.

В словах «твой», «мой» находим завязь

Того плода, чье имя Зависть.

Хуля мое, ты им прельщен,

Чем я, конечно, возмущен.

Чуть Зависть нас однажды ранит,

Смертельной эта рана станет.

Природа Зависти одна:

Наметит цель себе она –

И чтоб достичь ее верней,

И день и ночь стремится к ней.

Ни сна, ни отдыха ей нет,

А сердцу – боль, а сердцу – вред.

Как жалкий пес, завистник бедный

Страдает, отощавший, бледный,

И, задыхаясь в лютой злобе,

На всех он смотрит исподлобья.

Смеется Зависть нам на горе,

Когда корабль потопит в море.

Не станет пищи ей – сожрет

Сама себя, но не умрет.

У Зависти есть страшный яд –

Им отравляет брата брат:

Припомним Каина, Исава,

Себя покрывших черной славой;

Сынам Иакова,   Фиесту

И многим тут нашлось бы место.

Так Зависть обуяла их,

Что в них и голос крови стих!

Ведь нет вражды неукротимей,

Чем ненависть между своими!

О самовлюбленности

Я в зеркало смотреться рад:

К лицу дурацкий мне наряд.

Кто схож со мной? Осел, мой брат!

Дурацкую тот варит кашу,

Кто мнит себя умней и краше

Всех остальных, кому не лень,

Как одержимому, весь день

Глядеться в зеркало, себя

В зеркальном облике любя,

Но, видя рожу двойника,

Не признавать в ней дурака!

Чуть он услышит рассужденье

О красоте иль обхожденье, –

И клясться уж готов, что он

Один всем этим наделен,

Что он судьбой своей отмечен,

В делах, поступках безупречен.

Где б ни сидел, где б ни лежал,

Куда б ни шел, ни поспешал,

А зеркало всегда при нем.

Таких и в прошлом мы найдем:

Когда то в Риме Марк Отон

Был императором. Вот он

И на охоту, даже в бой

Всегда брал зеркало с собой,

И брился дважды в день, и мыться

Любил он молоком ослицы.

Но женщин я б не упрекал,

Что жить не могут без зеркал, –

Их все таки, бедняжек, жаль:

Год учатся носить вуаль!

Кто мнит, что он лишен изъяна, –

Схож с гейдельбергской обезьяной.

В творенье рук своих влюблен,

Свихнулся царь Пигмалион.

Нарцисс не умер бы юнцом,

Не обольстись своим лицом.

Но к зеркалам и тех влечет,

Кому глядеть в них не расчет.

Кто стал бараном глупым, тот

Советов мудрых не поймет:

Теперь по естеству он глуп, –

Чин дурака барану люб!

О нищенстве

Я обличаю в этой книжке

Всех дураков и их делишки:

Спасайтесь, нищие людишки!

Глупцов мы и средь нищих сыщем,

Числа теперь не стало нищим:

Их братия не голодна,

Богатые есть ордена!

Но как ни велики богатства,

На бедность жалуются братства

И клянчат, не жалея слез:

«Подайте, как учил Христос!»

Завет о бедных и убогих

Обогащает ныне многих.

Кричит вожак: «В дорогу, братцы!

Мешки полны! Живей собраться!»

От века продавцы реликвий

Народ обманывать привыкли.

На паперти шумит базар,

Разложен плутовской товар –

Все тут священно, драгоценно:

Из вифлеемских ясель сено,

От Валаамовой ослицы

Кусок ребра; перо хранится

Архистратига Михаила

(Не сякнет в нем святая сила);

Тут есть уздечка боевого

Коня Георгия святого;

Одна сандалья святой Клары…

Как часто человек не старый,

Не хворый, а во цвете лет,

У коего ни права нет,

Ни маломальской нет причины

Не гнуть в работе честной спину,

А так – бесстыжий тунеяд,

Кто жить, бездельничая, рад, –

Легко протягивает руку!

Он эту низкую науку

И детям преподаст своим,

Дабы им нищенствовать с ним,

А кой кому из них сей муж

И руку вывихнет к тому ж,

И будет истязать их, мучить,

Чтоб жалостливей им канючить.

Немало жертв таких, как эти,

Ты в Страсбурге и в лазарете

Найдешь, и в доме для сирот, –

Не дремлет попрошайный сброд!

Наш город Базель, между прочим,

Их плутней служит средоточьем,

Но вникнуть в их дела попробуй, –

У них и свой язык особый!

Что совесть? Жизнь сытней была бы!

У каждого из них есть баба:

На улице – ах, боже мой! –

Как немощна! А что домой

Приносит своему ! А тот

Нажрется и винцом запьет;

Потом приходит в кабачок,

Там попадется простачок –

Сыграет в кости с ним мошенник,

И дурачок ушел без денег!

Но так как плут везде плутует,

То часто, как цыган, кочует –

Спасается, возмездья труся.

Там стянет курицу, там гуся –

И в путь. А с ним три неразлучных

Пройдохи тертых – три подручных…

От сребролюбья спятил свет:

Все жаждут лишь монет, монет!

Герольды были в старину,

Оповещавшие страну,

Какою карою какие

Дела карались плутовские.

Герольдов уважал народ.

Теперь любой бахвал орет,

И, что то возвещая, врет,

И палку носит, как когда то

Нес булаву герольд глашатай:

Такое нищенство доходней

И с виду как то благородней.

О, ловкачи! Взглянуть на платье –

Всё рвань, заплата на заплате,

Но кубок чтоб чеканным был

И плут чтоб семь раз на день пил!…

Не всех костыльников жалей:

Тайком – пойдут без костылей!

Один падучую устроит

И этим выручку утроит;

Другой отдаст ребят в прокат

Тому, кто ими не богат,

А тот усадит их в корзины,

Нагрузит на хребет ослиный,

Как пилигрим, что, мол, на благо

К святому их везет в Сантьяго.

Костыль, клюка иль деревяшки,

Горб у бедняги иль бедняжки

Или гноящаяся рана –

Все это только для обмана!…

Могу ль всех перечислить я?

От нищих нам уж нет житья,

Их шаек все растет число.

Ведь нищенствовать тяжело

Тому, кто истинно в беде

Противостать не мог нужде.

А дармоед, само собой,

Доволен нищенской судьбой:

Сыт хлебом он всегда пшеничным,

И мясом, и вином отличным –

Его ривольским услаждай,

Эльзасского ему подай!

Так попрошайничества зло

И превратилось в ремесло.

Беспечность, лень, кутеж, картеж –

Промотанного не вернешь, –

Сума на плечи, в руку клюшка –

И промышляет побирушка.

А нет теперь, увы, запретов

На плутни нищих пройдисветов!

Живут они, всех нас колпача,

Меня с тобой куда богаче!

Об астрологии

О звездах ныне столько чуши

Наворотили – вянут уши.

Но верят в чушь глупцы, кликуши!

Наобещает вам дурак

То, что свершить нельзя никак:

«Любую хворь я излечу,

Я, мол, и горы сворочу!»

Весь мир того не совершит,

Что посулить дурак спешит.

Глупцов безмозглых предсказанья

Мозг обрекают на терзанья.

Что бог судил нам в мире этом,

То по созвездьям и планетам,

Забыв, что ими правит бог,

Предречь нам тщится астролог,

Как будто мы постигнуть можем,

Что уготовил промысл божий…

…Хоть не язычник он, слепец,

Но он христианин глупец:

Ужель в созвездьях разберешь,

Какой хорош иль нехорош

Для купли день, и для продажи,

И для строительства, и даже

Для объявления войны,

И для женитьбы, между прочим,

И для всего, о чем хлопочем?…

…

С прискорбием гляжу теперь я,

Как расплодились суеверья:

Толкуют тот или иной

Крик птицы в тишине ночной,

И сны берутся толковать,

И прорицать, и колдовать,

Тщась от луны добиться ясной

Того, что просят днем напрасно.

Да, чернокнижья лжеученье

Теперь для многих – увлеченье!

Как простолюдье, так и знать

Все тайное хотят познать –

И обязаться чем угодно.

Но все напрасно, все бесплодно!

Они не только бег планет

Истолковать дерзают, – нет! –

По ходу звезд хотят исчислить,

О чем способна муха мыслить

И приговор судьбы грядущей:

Кому привалит куш большущий,

Кто будет счастлив, кто умрет.

Морочат чепухой народ!

От глупости весь мир оглох,

Глупец глупцам – пророк и бог!

Мне ль о печатниках смолчать?

Им что ни дай, они – в печать:

Истолкованье снов, судеб –

Все им пожива, все им хлеб.

Срам – тискать книжечки с такой

Невежественной чепухой!

Какую чушь теперь ни порют,

Никто против нее не спорит…

Когда б учений ложных зло

Бед и напастей не несло,

Не утверждали б мы так смело,

Что это – дьявольское дело.

Зловредна астрологов ложь:

Пророчат и скота падеж

По звездным измененьям неба,

Неурожай плодов и хлеба,

И гибель виноградных лоз,

И дождь, и ветер, и мороз.

Крестьянам на руку оно:

Зерно придержат и вино, –

Ведь петля голода туга –

Раскупят все втридорога!

А надо бы к сему причастных

Лжепрорицателей опасных

удить, карать, и очень строго:

Бог не подвластен астрологу!

Но божья милость оскудела –

И процветает черта дело!

О сутяжничестве

Вам поношенье, вам позор,

Зачинщики раздоров, ссор!

Вы не затмите правде взор!

Да, я непримиримый враг

Неугомонных тех сутяг,

Что ссорятся всегда со всеми,

Проводят в спорах, в склоках время,

На мировую не идут

И чуть какой пустяк – так в суд.

А чтобы дело затянуть

И правосудье обмануть.

Они, в сутяжническом зуде,

Выводят из терпенья судей.

Но тщетны все увещеванья:

Под колокольный звон изгнанье

Пускай присудят, пусть ославят,

Хоть вне закона пусть объявят, –

Сутяга рад: он убежден,

Что с дышлом схож любой закон,

Да, он доволен, не пытаясь

Понять, что он и есть тот заяц,

Что, жарен в собственном соку,

Раздарен будет по куску

Как адвокатам, так и судьям

И многим прочим нужным людям,

Из коих каждый – молодчина

Ловушки ставить на дичину.

Река течет из родника,

Процесс в суде – из пустяка!

Теперь потребен стряпчий новый,

Да иноземный – недешевый,

Кто вновь закрутит все, затянет

И путце судей оболванит.

А что при том пропьют, прожрут –

Того не стоит весь их труд!

Тем больше дров, чем дальше в лес,

И все запутанней процесс!

Сутяг таких не обуздать –

Зады им нужно отхлестать!

О замалчивании правды

Кто правду утаил из лести

Иль даже опасаясь мести,

Дождется божьего возмездья!

Глупец трусливый – потому

Что некто пригрозил ему

Иль сам желая подольститься, –

Поведать истину боится,

Плюя на совесть и на честь,

Забыв, что бог на свете есть.

А бог всем тем оплот и щит,

Кто, зная правду, не молчит.

Когда за правду смело, рьяно

Я вдруг бороться перестану,

С болванами мне плыть, болвану!

Корабль бездельников

К нам, братья, к нам, народ бездельный!

Держали путь мы корабельный

В Глупландию вокруг земли,

Но вот – застряли на мели!

Над нами, дураками, смейтесь,

Но истребить нас не надейтесь:

Глупцами переполнен свет,

Нет стран, где нас, болванов, нет!

Из Дуроштадта в край глупландский

Пустился наш народ болванский.

В Монтефьяскон   мы завернем

За добрым тамошним вином,

Чтоб веселей нам, дуракам,

Плыть к дурогонским берегам.

Но неизвестность нас тревожит:

Как и когда нам бог поможет

Прибыть в лентяйский этот край –

Глупцам обетованный рай,

Где б мы свое создать могли

Отечество от всех вдали!

Мы кружим по морю, блуждаем,

Куда нам курс держать, гадаем,

Покоя нет, гнетет тревога,

А ведь ума у нас немного!

Мы приняли к себе на борт

Большую свиту и эскорт,

Что, соблазнясь дурацким благом,

Пустились плыть под нашим флагом.

Так, дни за днями, безрассудно

Морской стихии вверив судно,

Однако жизнью дорожа,

Плывем, от ужаса дрожа,

И богу молимся, чтоб спас,

Поскольку карты, и компас,

И лага счет, и склянок бой

Нам не понять, само собой,

Как в небе звезд расположенья.

Плывем вслепую – ждем крушенья:

Грозят нам скалы с двух сторон

Погибелью без похорон.

Мы много сказочных созданий

Встречали на путях скитаний:

Шли мимо острова сирен,

Что завлекают пеньем в плен,

И на циклопа нарвались,

Которому хитрец Улисс –

(Такое Одиссею в Риме

Дано было второе имя) –

Глаз выколол. Но этот глаз

Вновь оживает каждый раз,

Чуть Полифем почует нюхом,

Что понесло дурацким духом.

А если разъярен циклоп,

Глаз вырастает во весь лоб.

Рот Полифема – до ушей:

Людей хватая, как мышей,

Он дурака за дураком

Заглатывает целиком.

А кто спасется чудом, тот

В плен к листригонам попадет –

И, дураками пообедав,

Оближется царь людоедов:

Болванье мясо – их питанье,

Вином им служит кровь болванья.

Вот в их утробах наш народ

Пристанище и обретет!

Все это некогда Гомер

Придумал нам, глупцам, в пример:

Не лезь, мол, в море, дуралей!

Но был Гомером Одиссей

Воспет как образец героя

За то, что при осаде Трои

Столь хитроумный дал совет.

А после, в море десять лет

Скитаясь, он из многих бед,

Умом своим руководим,

Жив выходил и невредим,

Но от опасностей себя ведь

Не мог он навсегда избавить.

Раз, в ураган попав свирепый,

Корабль его разбился в щепы,

И уцелел лишь Одиссей

В жестокой передряге сей:

До берега доплыл он голый,

Поведав случай невеселый.

Когда же наконец в свой дом

Как нищий он пришел потом,

То ум не мог помочь ему:

Никем он в собственном дому

Не узнан был, кроме собаки,

И пострадал от сына в драке.

Но речь о нас: мы счастья ищем,

В глубокий ил зарывшись днищем;

Мы слышим бури приближенье,

Мы, в луже сидя, ждем крушенья:

В лохмотья парус превращен,

Сломалась мачта… Крик и стон…

Нам нет надежды уцелеть!

Как эти волны одолеть?

То вверх тебя швырнет под тучи,

То в бездну бросит вал могучий.

Но крепко сели мы на мель –

И нам не сдвинуться отсель!

Мы Одиссею и в подметки

Не станем по уму и сметке:

Презрев опасности и страх,

В неведомых плывя морях

И к берегам безвестным чаля,

Хлебнул он бедствий и печалей,

А потерпев крушенье, наг,

На сушу выплыл как никак –

И больше приобрел в скитанье,

Чем все былое достоянье!

А мы ведь горе мореходы –

Мы терпим поделом невзгоды:

Иль мы на рифы сядем, или

Завязнет киль в глубоком иле,

А буря судно, как скорлупку,

Мотает, и за шлюпкой шлюпку

Срывает с палубы волна.

Смывает и людей она.

За борт снесен сам капитан!

Свирепствующий ураган

Корабль разбитый в море гонит –

И дураков немало тонет.

Глупцов погибших не вернуть.

Но целью твоих странствий будь

Лишь гавань Мудрости. Бери

Кормило в руки и, смотри,

Плыви рассчитанным путем –

И мудрым мы тебя сочтем.

Тот истинно меж нас мудрец,

Кто сам своей судьбы творец,

Кто цели жизни не изменит,

Кто мудрость высшим благом ценит.

Умен и тот, кто умным внемлет

И наставленья их приемлет.

А кто на тех и тех плюет,

Тот угодит в дурацкий флот.

К нам опоздает – не беда!

Другой корабль плывет сюда:

Там он, глупцам собратьям брат,

Спеть «Гаудеамус»   будет рад

Своим козлиным дуротоном.

А после в море разъяренном

Равно погибнуть суждено нам.

Извинение поэта

Нетрудно глупость бичевать,

Если ни разу надевать

И самому тебе пока

Не приходилось колпака.

Дурак большой, конечно, тот,

Кто платит мастерам вперед:

К чему о качестве старанье,

Коль деньги получил заране?

Хоть был заказу срок назначен,

Но если он вперед оплачен,

То наперед и знай: не раз

Просрочен будет твой заказ.

Допустим, мне вперед заплатят

(Надолго все равно не хватит!),

Чтоб я не трогал дураков.

Признаюсь без обиняков:

дадут – возьму: кормиться надо,

Но ты, дурак, не жди пощады!

Когда бы только денег ради

Я эти заполнял тетради,

То цели бы не увидал

И всех трудов не оправдал.

Однако лишь во имя божье,

Да и на благо миру тоже

Предпринял я свои труды,

А не для славы или мзды:

Был бескорыстен я вполне –

И в этом бог свидетель мне!

Я знаю, за мои писанья

Не избежать мне наказанья.

Руководясь благой мечтой

(Не знать ей клеветы худой!),

Я господу отчет представлю

И, если перед ним слукавлю,

Его заветы искажу

Иль что то темное скажу,

Я примирюсь с любою карой

За каждый новый грех и старый.

Всех вас я об одном прошу:

Пускай все то, о чем пишу,

Добру послужит и вреда

Не порождает никогда!

Не для того трудился я,

Хоть знаю, что судьба моя –

Судьба цветка: всем пчелам – мед,

А паукам он яд дает.

Я и на это не скуплюсь –

Тут хватит всем, на всякий вкус

Того, что есть. А нет – так нет,

И требовать того не след:

Не унести ведь никому

Тех ценностей, что нет в дому!

Кто благомыслия не хочет,

Тот на меня пусть зубы точит,

Но по его речам поймут,

Что он болван и баламут.

Все то глупцы порочат злобно,

В чем разобраться неспособны.

Чужие спины б им на время –

Изведали б чужое бремя!

Читай собранье этих притч,

Кто может пользу их постичь,

А сам я разберусь и так,

Где ногу тесный жмет башмак,

Где тут ошибка, где огрех,

За что меня корить не грех:

«Врач, исцеляйся сам, – по виду

И ты из наших, не в обиду!»

Ну, что ж! Свидетельствую богу,

Что наглупил я в жизни много,

И мне тот орден уготован,

Что мною же самим основан.

Колпак прирос ко мне, друзья,

Стянуть его не в силах я.

Но я стараюсь – и скажу,

Что сил на это не щажу, –

Глупца, в каком бы ни был чине,

Распознавать в любой личине.

Надеюсь, мне господь поможет –

Мои успехи приумножит.

Сих проповедей фолиант

Кончает так Себастиан Брант,

Хоть эта истина стара:

Сегодня так же, как вчера,

Открыта всем стезя добра!

Мудрец

Я все сорта глупцов назвал,

Чтоб каждый их распознавал.

А чтобы вы мудрее были,

Поможет вам мой друг Вергилий.

Кто в наши дни столь мудрым будет,

Столь безупречным, что осудит

Себя, коль дурно поступил

Иль неблагоразумен был;

Кто сам с себя всех больше спросит –

Не потому отнюдь, что бросит

Ему упрек вельможный князь

Иль криков черни убоясь?

Такого, чтоб ни одного

Не въелось пятнышка в него,

Нет мужа мудрого. А все ж

Вот он каков, если найдешь:

Покуда день в созвездье Рака,

Пока над Овном полог мрака,

Он на одном сосредоточен,

Одной заботой озабочен:

Чтоб ни из одного угла

Какая нибудь не легла

На совесть его в этот день

Хоть еле видимая тень

Иль неуместного иль злого

Не вымолвил он за день слова,

Путь его прям – и не свести

Соблазнами его с пути.

С пристрастием себе он сам

Чинит допросы по ночам

В бессоннице: как день был прожит?

Не замышлял ли он, быть может,

Иль не свершил недобрых дел?

Что не успел, недоглядел?

О чем подумал слишком поздно?

К чему отнесся несерьезно?

Зачем он с этим поспешил,

Так много времени и сил

На труд ненужный потеряв?

Зачем, на подступе застряв,

Полезный труд прервал, хоть мог

С успехом кончить, видит бог?

Как смел он, к своему стыду,

Чужую пропустить нужду?

И почему – то ли с боязнью,

То ли с подспудной неприязнью –

Чужое горе он встречал

И якобы не замечал?

Над чепухой полдня корпел,

А дело сделать не успел;

Там чести он не уберег,

Тут выгодою пренебрег;

Грешил устами и очами

И слддострастными мечтами;

Зачем он, бренной плоти раб,

Хотя бы в помыслах был слаб?!

Так взвешивает вновь и снова

Он дело каждое и слово:

То – хвалит, то – хулит, скорбя.

Так мудрый муж ведет себя,

Что, возвеличен и прославлен,

Вергилием в стихах представлен.

Кто так к себе при жизни строг,

Того по смерти взыщет бог.

За то, что мудр был в этой жизни,

Вкусит он благо в той отчизне.

Всех этого сподобь, о боже, –

Себастиана Бранта тоже!

Заключение к «Кораблю дураков»

На этом кончается «Корабль дураков», который ради пользы, благого поучения, увещевания и поощрения мудрости, здравомыслия и добрых нравов, а также ради искоренения глупости, слепоты и дурацких предрассудков и во имя исправления рода человеческого – с исключительным тщанием, рачительностью и трудолюбием создан

СЕБАСТИАНОМ БРАНТОМ,

доктором обоих прав,

и отпечатан в Базеле на масленой неделе, именуемой «Ярмаркой дураков», в лето тысяча четыреста девяносто четвертое

от рождества Христова.